Невезуха

Это был странный год. Он совсем не походил на предыдущие. Всегда спокойный, уверенный в себе, Павел всегда знал, чего он хочет и как этого можно добиться. Для него это было вполне естественным и он этому не удивлялся. Именно так, считал он, все и должно быть. В свое время, когда он учился в институте, его даже недолюбливали за то, что все у него получалось легко и как бы играючи. Даже во время сессий, когда большинство студентов сидели над учебниками и конспектами днем и ночью, он просто накануне экзамена бегло перелистывал странички, и этого было достаточно этого для того, чтобы на следующий день пойти и сдать экзамен.

В институт он не хотел идти. Настоял отец. Он всегда был таким. Если отец решил что-то, то ни мать, ни Павел изменить уже ничего не могли. С самого детства Павел хотел стать моряком. Откуда это пришло, он и сам не знал. То ли из зачитанных до дыр томиков Стивенсона и Станюковича, то ли еще откуда, но мысль эта была настолько глубоко в его сознании, что он никогда не задумывался над тем, кем ему быть в этой жизни.

Все было ясно до тех пор, пока отец не сказал, что он – против. Это был удар. Невозможный, шокирующий в своей чудовищной несправедливости, но неотвратимый, как стихия. Ни настаивать, ни идти наперекор, у него не было сил, а вернее всего, он просто не знал тогда еще, каковы его силы и потому просто привычно подчинился отцу. Нет, сама по себе учеба давалась легко и особо-то не беспокоила. Он жил так, как жили все студенты  – развлекался, подрабатывал на овощебазе, сражался с зачетами.

Все перевернула стройная, зеленоглазая, с задорным хвостиком, Верка с геологического факультета, с которой у Павла случился бурный полуроман – полуприключение с экстремальными походами, лыжными кроссами, какими-то сумасшедшими заплывами и забегами.

- Паш, можно задать тебе вопрос? – как-то, устав целоваться, неожиданно спросила она, - А ты хорошо понимаешь, как и чем будешь заниматься после института?

Павел опешил от такой неприятной неожиданности. Он много раз пытался задать себе этот вопрос, но что-то внутри него, жесткое и неприятное, предлагало такой ответ, что он испуганно загонял этот вопрос куда-то глубоко и не давал ему вновь возникнуть. Однако, Верка задала ему этот вопрос и он не мог на него не ответить.

- Понимаю, - тихо сказал он.

- И как? Тебе это нравится?

- Нет.

- Ты что, хочешь сказать, что учишься тому, что не любишь и не полюбишь в будущем? Так? – не унималась Верка.

- Ну… Не знаю я, сам не знаю! – с легким раздражением сказал Павел, но успокоить Верку было уже невозможно.

- Ой, Пашка, ты это чего?! Мужику же нельзя так! Это нам, женщинам, такое простительно – все равно, большинство замуж повыходят и забудут про свою специальность…

- Год осталось, а там – видно будет, - сказал Павел тоном, ясно дающим понять, что тема исчерпана. Верка замолчала.

После этого разговора отношения с Веркой как-то не заладились, и вскоре они расстались. После института Павел отработал положенные после выпуска три года мастером участка на деревокомбинате в небольшом таежном городке, а потом призадумался. Жизнь шла не туда и не так.
Как ни поворачивал Павел мысленно свои пути, примеряя их к своей жизни, все сводилось к одному – не на ту дорогу  он ступил тогда, после школы…

Мама умерла неожиданно. Сделала она это так же тихо, как и жила – просто легла однажды вечером и не проснулась. Павел, к своему удивлению, как-то не особенно тяжело  пережил похороны. Когда немногочисленные соседки домыли посуду и разошлись, Павел остался наедине с отцом. Выпили еще, помянули. Слово за слово, Павел и ляпнул…

- Эх, отец… Если бы не ты, бороздил бы я сейчас просторы океанов и был бы человеком! Вместо этого сейчас я – никто и ничто. Зато выполнил твою волю!

- Не мою волю кляни, себя вини! Ты мужик или кто? Если мужик, должен был настоять. Не настоял – себя вини! - резко встав, отец вышел из комнаты и, громко хлопнув дверью в спальню, больше не вышел оттуда до тех пор, пока Павел не уехал.

Так Павел поссорился с отцом. Поссорился крепко. Все попытки поговорить с ним по телефону заканчивались брошенной трубкой. Ехать не решился. Ко всем неудачам и неприятностям добавилась эта, вгоняющая Павла в депрессию, туча в душе. После этого разговора долго Павел думал, а потом, лежа как-то бессонной  ночью в своей холодной холостяцкой комнате, совершенно неожиданно, он поймал сошедшую на него ниоткуда мысль.

- А почему бы и нет? – спросил он себя с каким-то облегчением и утром, с сумкой в руках, встал перед начальником отдела кадров.

- И это почему? – прочитав заявление, спросил Иван Петрович, приподняв одной рукой очки в роговой оправе, - Тебе что, наша зарплата не нравятся?

- Нравится, Петрович, очень даже нравится, но… - Павел твердо встретил сверлящий взгляд кадровика, - увольняй быстрее. Я все решил. Автобус через час, нельзя опаздывать.

- Так не успеют рассчитать-то!

- Не надо, потом как-нибудь заеду.

Через три часа тряски в пыльном и душном автобусе, он был во Владивостоке.
Еще через два месяца он закончил курсы, прошел комиссию и шагнул на трап большого, красивого  сухогруза.

- Все! Уж теперь-то я буду тем, кто я есть на самом деле! – сказал Павел, глядя на себя в зеркале над умывальником в своей собственной, персональной каюте, на двери которой была привинчена латунная табличка «Electrician»

Мысли об отце не покидали его в тот день. Мысли были тяжелые, тягучие, без начала и конца, но сводились к одному – простит или не простит его отец?

На отходе в первое в его жизни дельнее плавание он не был задействован. Время было вечернее, рабочая бригада, в которой он и числился, уже была свободна. Павел стоял на палубе и смотрел, как матросы отдают концы, как буксиры  ловко оттащили судно от причала и развернули его носом на выход из бухты Золотой Рог. 

Душа пела! Мелодия «Прощание славянки» кстати появилась в голове, и Павел мурлыкал ее себе под нос, испытывая целую гамму чувств – от простой радости до гордости за себя, исполнившего свою мечту.
Судно резво бежало на выход, набирая ход и дрожа всем корпусом, словно от нетерпения .
Павел хотел было уйти в каюту, но внезапно стук двигателя прекратился и судно продолжало свой бег только по инерции.

«Электрику Сергееву зайти к капитану» - громко прозвучало из динамиков на палубе. Павел не сразу понял, что электрик Сергеев - это он. Поняв же, он ощутил, как все тело его как будто застыло от ужаса. Зачем может  он, Павел, понадобиться и  не кому-то, а самому капитану?!

- Товарищ Сергеев, - сказал капитан, высокий, чуть полноватый человек с внимательным взглядом, подавая руку, - вам нужно немедленно ехать к своему отцу. С ним беда. Мужайтесь. Минут через десять к борту подойдет катер, с ним и вернетесь. Сейчас идите и соберите вещи. Документы свои возьмете у старпома. Мы вернемся через пару месяцев. К этому времени подъезжайте, оформим все  авансом, в счет будущих выходных. Все. Я вам очень сочувствую.

Пока Павел собирался, в голове у него не было ни одной мысли. Тупое, бесчувственное состояние закончилось в то мгновение, когда он спрыгнул с трапа на широкую носовую палубу рейдового катера, из-за которой катера этого типа назывались моряками «лопатой».

- Господи, неужели , все это теперь на всю жизнь? – подумал Павел, стоя на палубе и не чувствуя пронзительного сырого ветра, - Неужели же, я никогда не буду прощен за неправильный выбор и быть неудачником стало моей судьбой?

-«Что случилось? Зачем я еду? -  сверлили мозг мысли, - Что могло случиться с этим крепким, могучим еще мужиком? Дай Бог всем быть такими здоровыми в этом возрасте… Неужели он не простил меня и хочет помешать изменить свою жизнь?» 

Долгая дорога на перекладных показалась невыносимо длинной.

Отец лежал в спальне, пахнущей какими-то лекарствами и смотрел на Павла немигающими, покрасневшими глазами. На лице его застыла какая-то саркастическая кривая улыбка. Павел растерялся от увиденного и замер в дверном проеме.

- Проходи, Павлушка, проходи, – мягко подтолкнула его соседка, которая открыла ему дверь, - не пугайся. Это у него правая часть отнялась. Так хорошо еще, что успел дверь открыть и тогда только упал. Из пятой квартиры Настенка-то и  увидела его, а так бы… Сейчас-то уже ничего, врач полчаса назад уехал и уколы все сделал. Николай со второго этажа сам звонил в пароходство, чтобы тебя разыскали.

- А почему в больницу не увезли? – спросил Павел.

- А его нельзя пока трогать. Чуть полегчает – увезут, конечно, в больницу.

Месяц пролетел как во сне. Сначала соседка подсказывала Павлу, что и как нужно делать, а потом он научился всему и делал все сам. То, что ему приходилось делать, было очень тяжко и неприятно. Не приспособлены мужики к такому, но человек ко всему приноровится, и вскоре Павел стал совершенно спокойно относиться ко всем тонкостям и нюансам ухода за тяжело болеющим человеком.
Пару раз Павел попытался поговорить с отцом, несмотря даже на то, что он по-прежнему не мог говорить и реагировал на слова только бровями. Этот опыт оказался неудачным.  После первых же слов из глаз отца начинали катиться слезы и Павел немедленно прекращал разговор и старался успокоить лежащего.
Прошло два месяца и во время обычного посещения, врач сказала, что отца можно устроить в пансион для таких же больных при санатории комбината, на котором работал отец. Иван был в восторге от такой идеи, так как денег, скопленных им, уже почти не осталось, да и пора было возвращаться – судно должно было прийти со дня на день.

Устроив отца, Павел тут же засобирался. Прощание было коротким. Павел привычными движениями поправил одеяло отцу, напоил его и хотел было уже попрощаться, как с удивлением увидел, что отец широко раскрыл глаза и чуть шевелит губами.

- Бать, ты что? Тебе плохо? – встревожился Павел, но пожилая санитарка, меняющая простыни на соседней кровати, успокоила его.

- Наклонись, послушай. Сказать он тебе что-то хочет.

- … живой... – еле слышно прошептал отец в ухо Павлу.

- Да, живой ты, батя, живой! Вот погоди, скоро вернусь – к тому времени совсем очухаешься и все будет отлично!

Отец явно хотел сказать что-то еще и Павел снова наклонился.

- Ты… сынок… живой… - прошептал отец.

- А мне-то что сделается?!  Это ты, бать, держись! -  засмеялся Павел и, чмокнув отца три раза, вышел.

- Это что… ты …это… как?! А остальные где?! -  инспектор в кадрах был белый, как стена и заикался от волнения.

Через десять минут Павел уж знал, что судно вместе с экипажем утонуло, перевернувшись, в Тихом океане. Тем четырнадцати, которые были в спасательных жилетах и должны были спастись, суждена была более тяжкая участь  – акулы… 

На следующий день он стоял у большого, красивого памятника в виде чайки, одним крылом цепляющей волну. На одной из ряда  плит с латунными пластинами, вместе с другими была выгравирована и его фамилия. Всего их было сорок пять.

- Я жив, отец. Спасибо тебе, - тихо сказал Павел и положил темно-красный цветок к этой плите, а затем и ко всем остальным, прощаясь с экипажем, который так и не стал ему своим ...

Виктор Федоров.