• Рассказы капитана
  • Не Боги горшки обжигают
  • Тихоокеанские каникулы
  • Ошибка
  • Возвращение к себе
  • Матросский вальс
  • Приключения Дикки
  • Россыпь(НОВ.)
  • Заметки на полях...
  • Полярная рапсодия
  • Фотоальбомы
  • Камбуз
  • Рыбалка-дело тонкое!
  • Каталог
  • Гостевая "Кубрик"
  •  

    Матросский вальс

    Глава первая. Папироса

    Сон не шел. Андреич ворочался, пытался считать что-то бесконечно - однообразное, но вскоре сбивался и бросал это бесполезное занятие, потому что, сбившись, начинал злиться и сон уходил еще дальше, чем был до начала счета. Такое с ним случалось в последнее время все чаще и чаще. Раньше достаточно было приложиться к подушке, и сознание как будто выключалось кем-то невидимым и точно знавшим, где находится этот выключатель.
    Раньше… Андреич поймал себя на том, что все чаще и чаще употребляет это слово, все больше обращается в раздумьях к тому, что вроде бы, как и прошло уже, а вот, продолжает жить в нем какой-то самостоятельной, активной жизнью, обрастая какими-то подробностями, странностями и неясностями. Все детали этих воспоминаний были такими четкими, ясными и понятными, что Александр Андреич уже и сам не понимал, что из этого он действительно помнил, а что услужливо подсунуло ему воображения. Да и что говорить, разве ж можно помнить все так вот, до волоска на плече, до родинки  через столько лет? И вообще, что он помнил в этой жизни?
    С этой мыслью Андреич успокоился, забыл про бессонницу. Ее тоска и никчемность мгновенно заполнились смыслом  и, повернувшись всем телом, привычным движением, не открывая глаз, он протянул руку и  взял с тумбочки беломорину из разорванной пополам пачки. Дунув в нее,  постучал ее картонным мундштуком по ногтю. Кто и когда научил его так делать, он не помнил, но делал так всегда с тех пор, как начал курить, а этот день он хорошо запомнил!

    ***
    Мать вернулась с работы немного раньше, чем обычно. Санька только что закончил делать уроки и собирался бежать на улицу, где наверняка уже гоняли мяч Толян и Вовка. 
    -  Сынок, ты все, уже сделал уроки? – спросила она, снимая телогрейку.
    - Ага, сделал. Сегодня совсем мало задали.
    - И куда ты сейчас? – спросила мать.
    - Как куда? – удивился Санька, - на улицу, с пацанами гулять.
    - А долго будешь там? Когда вернешься? – каким-то непривычным, заискивающим тоном спросила мать. Это было что-то новое и Санька насторожился.
    - А что?
    - Да нет, ничего… Евгений Петрович должен зайти. По делу.
    - По какому делу?
    - Да так, тебе это не интересно. Да и ни к чему совсем, - почему-то сильно покраснев, добавила  мать и вышла из комнаты.

    Санька попробовал переварить услышанное, но никак не мог понять, какие общие дела могут быть у огромного, как медведь, милиционера из соседнего дома и его матери, хрупкой, маленькой официантки из заводской столовой. Не хватило для этого ему, тринадцатилетнему домашнему пацану, ни знаний, ни опыта. Недостающие знания и опыт нашлись у Толяна и Вовки. Близнецы, они были  старше Саньки на два года, но главное – числились у бабушек, вечно сидящих на лавочке у входа в подъезд соседнего, такого же двухэтажного деревянного барака,  главными хулиганами во дворе. Они  уже побывали не по одному разу в милиции и, судя по их рассказам, щупали по случаю девчонок из старшего класса. Санька, как и другие ребята во дворе, в это мало верил, но все равно, чуточку завидовал им.  И вообще, у него сложились странные отношения с близнецами. Он и сам не понимал, как к ним относится. Временами просто восхищался ими, иногда немножко завидовал их независимости, умению всегда быть наверху в любой ситуации. Иногда же Санька ненавидел их. Причина была простой – эти ребята никому не прощали слабости. Не прощали они этого и Саньке, мягкому, спокойному и даже домашнему пацану. Задирая и даже немножко издеваясь над ним, они как бы старались вызвать его на что-то такое, к чему он не был готов. Случалось это не часто. Чаще они цепляли пацанов из соседнего барака.

    Саньку тянуло к близнецам. Тянуло сильно, как может тянуть младшего к старшим, слабого к сильным. Так было и в тот день. Братья достали из карманов по папиросе и закурили. Санька с завистью смотрел, как это у них красиво получалось. По - мужицки, крепко затягиваясь, они пускали дым то кольцами, то густым облаком, окутывающим лица. А еще дым выходил из ноздрей…  Санька заворожено смотрел на этот, недоступный ему  процесс.

    - Что, хочется попробовать? – спросил Толян.
    - Ага, попробует! Ему маманька штанишки спустит и ремешка даст за это, - с ядовитой ухмылкой сказал Вовка.
    - Так мы боимся, мы маленькие! – рассмеялся Толян.
    - Ничего я не боюсь, - окрысился Санька, - давай папиросу. Чего мне бояться? Не пять лет.
    - Ага, не пять, - засмеялся Толян, вынимая из кармана мятую пачку.
    - Ты втяни дыма немного и вдохни, - вовремя подсказал Вовка, потому что Санька не имел понятия, как курят – просто набирают дым в рот или вдыхают его.

    Санька затянулся, вдохнул и закашлялся. Слезы катились из глаз. Ему было очень стыдно, но мальчишки не смеялись.

    - Я тоже, когда начинал, кашлял сильно, а потом прошло, - сказал Толян.
    - Все кашляют, - подтвердил Вовка.

    И правда, вторая затяжка была легче. Дальше – проще. Санька вдыхал противный, тяжелый дым и чувствовал, как начало першить в горле и затуманилась голова. Подавляя подступающую тошноту, Санька браво бросил докуренную до картонного основания папиросу под ноги и затоптал окурок.     

    - Что-то участковый к нам должен зайти, чего ему понадобилось? Вроде бы как ничего не натворил, - заговорил  Санька, только чтобы не молчать. Больше всего на свете он боялся выдать, как ему плохо сейчас. 
    - Да все понятно, этот легавый к мамке твоей давно клеится! – сказал Толян.
    - Ну да, как же! Видел я их пару раз вместе за столовкой. Голубки… - добавил Вовка.

    Все было бы ничего, если бы не Вовкина поганая улыбочка. Санька смотрел на Вовкины тонкие, злые губы и, хоть он и не говорил больше ничего, угадывалось все то грязное и подлое, что они, близнецы, могли сейчас сказать. В глазах у Саньки потемнело. Вся обида на мать, на соседа-милиционера, на Вовку с Толяном за вечную зависть к ним, на себя за то, что слабак такой – курить не смог как «нормальный пацан», прилила с кровью к лицу.

    - Не трогай мою мать, - с угрозой сказал он Вовке.
    - Ой, как страшно! А еще чего прикажешь? – кривляясь и продолжая  издевательски улыбаться, спросил Вовка, - А может, к хахалю ейному побежишь, чтобы забрал меня в кутузку? Так ему же, небось, некогда сейчас тобой заниматься!
    - Ага! А мы все равно, по-родственному!  - заерничал Толян, - «Дя-аденька, вы с мамки-то пока слезьте. Там меня пацаны обижают, заберите их, а уж потом – пожалуйста!»
    -А-а, суки! – совершенно неожиданно для самого себя заорал Санька и впервые в жизни, стремительно выбросив кулак вперед, как бы посылая с ним все свое тело и всю свою ненависть в это лицо с кривым смеющимся ртом.

    Вовка даже не успел убрать улыбку. Губы его расквасились под сухим, костлявым Санькиным кулаком. Все дальнейшее было как в тумане. Он бил и бил, не очень понимая кого и куда. То мимо, то попадая во что-то скользкое. Его тоже били, но он не чувствовал боли.  Потом все пропало, как будто кто-то задернул плотные шторы. Последним, что он еще слышал сквозь темноту, был отчаянный женский крик.           
    Болел Санька недолго. Уже на второй день, сидя в постели, он помаленьку отхлебывал разбитыми губами горячий суп. Думать о случившемся не хотелось. На душе было тяжело. Врач из медсанчасти завода, которого привела мать, отпросившаяся пораньше с работы, долго осматривал Саньку, крутил и щупал. Встав по команде доктора, Санька закрыл глаза, вытянул руки и тут же почувствовал, как его подхватили. Мать, стоявшая неподалеку, охнула.

    -Ничего, ничего страшного, - успокоил ее доктор, усаживая Саньку на кровать, - небольшой нервный срыв, потому и головокружение. Нужно будет полежать пару деньков, все и пройдет. Я сейчас микстурку пропишу, она поможет молодому человеку быстрее поправиться.

    Братья больше не трогали Вовку. Нет, они не боялись его, но после этого случая они, да и все пацаны из окрестных дворов стали относиться к нему иначе. Вокруг него образовалась  пустота, зона, в которую никто не решался входить. Если бы спросили тогда, нравится ему это или нет, вряд ли он сумел бы ответить однозначно. С одной стороны, ему нравилось то уважение, которое выказывали пацаны,  а с другой, он чувствовал, что обретя его, потерял другое – легкие, свободные  отношения с ребятами. Это было безопасно, но неприятно. Однако, этот новый его образ вполне пришелся к внутреннему миру Саньки, и он постепенно  превращался в молчаливого, одинокого человека. Учился хорошо. Был как все. В шумных играх не участвовал. К братьям  его больше не тянуло, да и они не особо стремились к общению с ним.

    И вообще, Санькина жизнь начала довольно быстро меняться. Прежде всего, в их несытую, но тихую и уютную жизнь вошел Евгений Петрович. Сначала, это были просто частые появления в их доме по вечерам, с обязательной палкой вареной колбасы, бутылкой водки и кулечком конфет. Мать варила картошку, они ужинали  и потом Санька оставался один в комнате с диваном и телевизором, а они уходили в спальню. Через какое-то время Евгений Петрович уходил.

    Мать часто обнимала Саньку и спрашивала, нравится ли ему Евгений Петрович? Санька не знал, что ответить и почему-то сильно смущался. Нет, он действительно не знал, что ей ответить! Ревности не было. Мать стала веселой, более спокойной и даже равнодушной к окружающему ее миру. Ей хватало этого маленького, уютного мирка ее дома. Санька тоже спокойно воспринимал присутствие чужого мужчины в доме. Общих тем для разговоров с ним не было. В Санькины дела он не лез. Перекидывались по необходимости парой «дежурных» фраз и все. Обоих  устраивал сложившийся нейтралитет.

    В один из таких вечеров Евгений Петрович остался у них ночевать и больше уже не уходил, кроме как на работу. Получилось это как-то буднично, спокойно, без особых разговоров и объяснений. Саньке было все равно, он уже привык к нему. Так привыкают к новой вещи в доме, большой и никчемной, поскольку новый мужчина в доме не очень интересовался торчащими в половицах  гвоздями, покосившейся дверцей старого, довольно примитивного шкафа  и перегоревшими лампочками.  Все это по-прежнему было Санькиной заботой. В тарелках чаще стало появляться мясо. 

    К концу восьмого класса, когда Саньке исполнилось пятнадцать лет, в голове его твердо созрела мысль уйти из дома. Куда, он пока не знал, но то, что он должен сделать и сделает это, сомнений не вызывало. Мысли об этом переполняли Саньку. Они не давали спать, не давали заниматься ничем. Ему нужно было с кем-то поделиться. Однажды, переборов себя, он решил поговорить об этом с Петровичем, как тот попросил  звать себя. Сидя за столом, Петрович  медленно, сосредоточенно чистил свой наган. Слушая Саньку, он ни разу не прервал его  и не поднял головы.

    - Ну что же, - помолчав и пыхнув «Беломором», сказал Петрович, глядя в глаза Саньке, - уважаю, если сам решил, если продумал все. Надеюсь, не из-за меня?
    - Нет! - твердо ответил Санька, удивленный сам этим ответом.  Еще полчаса назад он вряд ли смог бы так категорично на него ответить, а сейчас ответил и сделал это совершенно искренне.
    - Ну и хорошо. Молодец!  Ладно, я постараюсь что-нибудь сделать, помочь тебе. Думаю, все получится -  есть у меня пара мыслишек на этот счет. Только ты матери-то не говори пока. Незачем тревожить раньше времени. Ладно, держи краба, мужик, все будет хорошо!– с этими словами Петрович встал и подал изумленному Саньке свою лапищу.
    - Да я же во флоте служил всю войну, во Владике, - засмеялся Петрович, - вот и вылетают иногда словечки из юности моей.

    По пути в клуб, где должны были крутить какой-то фильм, в душе у Саньки пели соловьи! В этих местах они не водились, и он никогда не слыхал, как они поют, но был абсолютно уверен, что услышь он это пение, настроение будет именно такое. Мысль о грядущих переменах не была больше темной тучей над неясным горизонтом, да и разговор об этом с матерью не казался больше чуть ли не смертным грехом. Впервые в жизни у него появился человек, которому можно рассказать тайное и который сможет все понять, а возможно и помочь.       

    Неделя прошла как обычно и Санька даже начал разочаровываться в Петровиче. Ни слова, ни намека на тот разговор. Никаких последствий. Только в следующий выходной Петрович мимоходом бросил:
    - Потолковать бы надо. Мать уйдет – не убегай.
    - Ага, - буркнул Санька, стараясь не выдавать, насколько его это взволновало.
    - Так вот, Санёк, -  закуривая, Петрович протянул пачку и ему, - потолковал я с корешком-то, с которым служил. Есть у него предложение. Работает он в мореходном училище. Говорит, что неплохая должность и сумеет помочь на первых порах. В аккурат после твоих экзаменов там начинается набор и вступительные экзамены. Так что, подумай и решай. Согласен - начнем готовиться. Нет – еще поищем чего, чтобы для души было. Так что, думай.

    Изо всех сил Санька держался, чтобы не заорать от нахлынувших чувств. Папироса предательски дрожала в пальцах, и он сунул ее в зубы.

    - Ага, я подумаю, - спокойно сказал он, и больше сил сдерживаться не осталось. Санька расплылся в широченной улыбке.
    - Ну и лады, значит все нормально, - сказал Петрович и тоже улыбнулся.

    Несколько дней Санька не мог успокоиться. Днем и ночью, проснувшись, думал только об одном – как он будет смотреться в матросской форме и каково это – быть на корабле, в море.

    За неделю до экзаменов состоялся разговор с матерью. То ли Петрович все же рассказал обо всем, то ли еще что повлияло, но приняла известие о Санькином решении она спокойно, без излишних эмоций.

    - Вот ты и становишься взрослым, сынок, - только и сказала она, глядя на Саньку полными слез глазами.

    Теперь Санька был свободен. Оставалось одно – рассчитаться со школой и вперед, к океан-морю синему! Петрович долго говорил с ним о том, что экзамены нужно сдавать как следует, чтобы наверняка поступить в мореходку, да Санька и сам понимал это. Впрочем, он не боялся учебы. С этим никогда не было проблем. Она давалась ему легко, без натуги. Мать никогда не знала, что у него в школе, какие он изучает науки и какие оценки получает. На редких родительских собраниях учителя не ругали его, правда и не хвалили особо. Экзамены он сдал очень неплохо, с чем его и поздравил Петрович. 

    - Ну что же, поздравляю. Ты неплохо поработал. Думаю, ты вполне готов ехать. Завтра же звоню корешу.

    Все происходило стремительно. Через пару дней на диване лежала стопка белья и одежды. Петрович достал из-под кровати небольшой, видавший виды чемодан.

    - На раз, доехать-то хватит, а там он тебе не понадобится больше. В училище оденут, накормят, пересчитают и спать уложат. Дальнейшее жизнь покажет.

    Ранним утром, еще в потемках, шли они по кривым, словно после бомбежки, улочкам  на станцию. Мать пару раз останавливалась, и они с Петровичем о чем-то шептались.

    - Мам, ты чего? - спросил Санька, когда  она в очередной раз остановилась и, бросившись к покосившемуся забору, закашлялась там.
    - Чего, чего, - передразнил, улыбаясь Петрович, - Да нормально все! Братишку или сестренку тебе задумали. Вот чего!
    - А-а… - протянул Санька, совершенно не зная, как реагировать на эту новость.
    - Вот тебе и «а», - засмеялся Петрович и шутливо ткнул Саньку кулаком в плечо.

    Проходящий московский скорый прибыл во-время. Сонные проводницы открывали дверь.

    - А вот и наш вагон, - сказал Петрович. Дверь остановилась в двух метрах.
    - Стоянка три минуты, - хрипло сказала молодая, круглолицая проводница в железнодорожной форме, потягиваясь и зевая в кулак.
    - Ага, поняли. Красавица, ты уж посмотри за парнем, чтобы все было нормально, - обратился к ней Петрович.
    - А куда едет-то?
    - До конца, во Владик.
    - Довезем, - улыбнулась проводница, - ежели не сбежит по пути.
    - Не сбежит, учиться едет!
    - Небось, в мореходное какое-нибудь?
    - В мореходное.
    - Тогда точно не сбежит! – снова улыбнулась она и тут же всполошилась, - Это чего мы тут лясы точим, а?  Сейчас тронемся. Живо в вагон! Ты, паренек, залезай и стой здесь, в тамбуре. Я сама покажу тебе твое место. Ты постель брать будешь?
    - Будет, будет! – сказала мать, целуя Саньку быстрыми сухими поцелуями.
    - Ну, держись, сынок! Не посрами! - сказал Петрович и, слегка прижав Саньку к себе, как пушинку развернул его и подтолкнул к ступенькам.

    Санька поднялся и тут же поезд медленно тронулся.
    - Как приедешь – напиши! -  крикнула мать.
    - Хорошо, напишу! – ответил ей Санька из-за спины проводницы, стоящей в дверном проеме с желтым флажком в руке.

    Поезд быстро набирал скорость, и вскоре за окнами пропали все признаки человеческой деятельности. Деревья, кусты, да ручьи быстро мелькали в окне. Больше - ничего. Если бы не столбы с проводами вдоль путей, да разные железнодорожные причандалы, то вполне можно было представить себе, что летишь над этими кустами не по рельсам, а по воздуху, среди нетронутой, дикой тайги…

    - Ну что, насмотрелся? – прервала его мысли проводница, - Еще надоест, сутки ехать. Идем, я тебе покажу место, постель выдам, да чаем напою.  Как звать-то?
    - Санька.
    - Вот прямо так! Меня же тоже Санькой зовут! – засмеялась проводница, - Тезки мы! Значит, сладимся!

       Поезд мчался и мчался, с каждой минутой увозя Саньку все дальше и дальше в неизвестность. Что его там ждет? Калачи с пряниками или кулаки с пинками?  Мысли эти неизменно возвращали Саньку к одной и той же отправной точке -  а правильно ли он сделал, так ли это было ему нужно? Ответа не было. И тогда сознание выработало и подало ему очень удобную формулу. Санька даже обрадовался ее простоте. Получалось очень логично и замечательно. Ведь, если Петрович поддержал, а мать не воспрепятствовала, значит все правильно? Было бы что не так, они бы сказали, поправили? Значит, ежели что, так он вроде бы, как и ни при чем? Красота!

    - Дурак! -  сказал Санька, улыбаясь в душе такой своей логике.
    - Да? Что ж так-то? – громко спросила, отрвавшись от книжки, пожилая женщина напротив и улыбнулась. Девушка рядом тоже улыбалась, прикрывая рот ладошкой.
    - Ой, - смутился Санька, - это я вслух… Это случайно вырвалось!
    - Бывает! – отозвался мужичок с верхней полки, - Я сам иногда, после нескольких стопочек…
    - Каки стопочки! -  возмутилась женщина, - Окстись, старый! Ребенок ведь совсем!     
    - Да ладно тебе, Валь!  Я же так, к слову… Для темы…

     Девушка уже открыто засмеялась хорошим, приятным смехом. Улыбнулся и Санька. Заметно полегчало,  да и солнышко вставало уже – освещенные первыми лучами верхушки проносящихся деревьев сияли ранней изумрудной зеленью. Кто-то недалеко открыл окно, и в душном, спертом воздухе вагона повеяло лесными запахами.

    - «А будь, что будет! – подумал Санька, - Разберемся!»

    I>Виктор Федоров.

    Почта
    Далее --->